11/06/2026
Возвращаемся с подробностями нашей осенней программы. Поговорили с Константином Михайловым об истории Ренессанса и о темах, которые будем обсуждать 2-8 ноября в Шато Le Sallay.
Как всегда, для ранних бронирований действует цена early bird.
Ссылка на программу в первом комментарии.
***
"Шатология": Ренессанс в массовом сознании — это Леонардо, Микеланджело, гуманизм: очень лакированная, красивая картинка. Как вышло, что вся тьма была вычищена и оставлена историкам?
К.М.: Простой ответ: сам Ренессанс приложил немало усилий к формированию именно такого взгляда на себя. В рамках ренессансного мышления был создан образ «темных веков», предшествующих новому свету возрожденной античности. На уровне эстетики это противопоставление, пожалуй, намеренно подчеркивалось.
Более сложный ответ: темные стороны Ренессанса никогда не забывались массовой культурой — они просто существуют на разных полочках нашего сознания. Отдельно — Леонардо, Микеланджело, Рафаэль. Отдельно — семейство Борджиа. Мы знаем, что это одна и та же эпоха, но воспринимаем эти темы порознь. Иногда они смыкаются: хороший пример — фигура Савонаролы, без которого разговор о блеске Ренессанса невозможен, но который сам олицетворяет его «инаковую» сторону. Такие соединения редки, и мы нечасто задумываемся о том, что конец Столетней войны, взятие Константинополя, итальянские политические интриги — события, синхронные художественным чудесам Ренессанса.
И тут мы подходим к третьему варианта ответа на вопрос. Мы думаем о чуде, блеске, свете Ренессанса во многом потому, что часто воспринимаем его только как искусство. Все остальное проходит по разряду «позднего Средневековья». Придумывая курс, я отчасти руководствовался именно этим соображением: интересно посмотреть на Ренессанс не через призму искусства, а через призму всего остального — и увидеть, как искусство оказывается вплетено в гораздо более широкий и потому гораздо менее однозначный в моральном и философском смысле контекст.
"Ш": Но такой всплеск искусства не берется ниоткуда — нужны финансы?
К.М.: Да, это постепенный процесс. Чтобы случилось чудо конца XV века, нужен весь XIV век с долгой подготовкой. Нужен финансовый расцвет, итальянские города, средиземноморская торговля; если говорить о позднем Ренессансе — начинающаяся торговля с Новым Светом. Причем нужны не просто деньги, а рождение банковской системы, ранних биржевых отношений — а это невозможно без новых математических приемов и торговых путей.
Чтобы Медичи могли платить большие деньги ренессансным мастерам, в позднем Средневековье должно было трансформироваться очень многое: торговля, философия, ремесла, международные отношения. Ренессанс — это ведь подъем многих европейских государств одновременно.
"Ш": Медичи платят великим творцам. А зачем им вообще спонсировать культуру?
К.М.: Идея давать большие деньги на строительство церквей не изобретена в Ренессансе. Медичи — и не только они — делают это вследствие мощного интеллектуального поворота, который как раз и происходит в эту эпоху. Мы часто говорим об искусстве Ренессанса — а стоило бы говорить о философии, без которой все это было бы невозможно. Медичи не давали бы такие деньги на искусство, если бы не интересовались философией Платона: Козимо прочел его в поздние годы жизни, а Лоренцо уже рос с этими идеями.
Это были люди, которые переосмысляли свое отношение к прекрасному — и в гораздо более широком диапазоне, чем мы обычно думаем. Это не только спонсорство божественных мастеров, но и новый подход к потреблению: это и покупка османских ковров — отдельная большая тема Ренессансного искусства XV века, — и новая посуда, доспехи, карты таро, азартные игры.
Может быть, некорректно говорить о рождении общества потребления применительно к тому времени, но мы можем говорить о том, что искусство становится престижным в нерелигиозном контексте. И да, конечно, купцы, воротилы, банковские дельцы начинают играть в этом очень большую роль.
"Ш": Если купцы и финансовые дельцы становятся важными фигурами эпохи, то насколько Ренессанс вообще открывал возможности для социального роста?
Как раз Сфорца и Медичи — хороший пример социального перехода. До того как Сфорца стали герцогами миланскими, они были кондотьерами, наемными полководцами. Медичи до власти над Флоренцией — банкиры, ростовщики, менялы. Одна из важнейших составляющих культуры Ренессанса — начинающие разрушаться сословные барьеры. Это не XX век, так что какие-то границы оставались. Но мы видим то, что прежде было невозможно. Леонардо да Винчи — внебрачный сын бог знает кого — умирает на руках короля Франции. Папа Пий II был сыном наемного солдата. Гуманисты, художники, наемники, скульпторы — все перепридумывают свою жизнь.
Это касалось не только Италии. Возьмем Францию: дворец Жака Кера в Бурже — великий французский финансист, из торговца мехом превратившийся в создателя средиземноморской торговой империи и главного финансового советника короля (пока не попал в опалу). Ренессанс интересен тем, что жесткая граница начинает исчезать — и между частями общества легко перебрасываются мостики.
"Ш": На курсе вы будете много говорить о любви и смерти, которые в контексте Ренессанса не могут быть разделены. Но кажется, что любовь и смерть в любую эпоху переплетены – что здесь особенного? Кроме чумы.
К.М. : Начнем с того, что чумы достаточно. Это знаковый поворотный момент для всей европейской культуры и мышления. Но дело не только в чуме. Ни одна культура не была так сильно захвачена любовью, как Ренессанс: amor — сквозная тема, пронизывающая все искусство, всю литературу, всю философию. Это культура, которая создает наше представление о любви. Можно возводить его к рыцарским романам, к Ланселоту и Гвиневре, искать более ранние образцы — но в конечном счете говорить о любви нас научили Данте, Петрарка, Боккаччо и круг их продолжателей. Они изобрели понятие платонической любви, понятие обожания в знакомом нам виде. И они же очень плотно переплели это со смертью. Данте учит нас говорить о любви, рассказывая нам о мертвой Беатриче.
Половина разговоров Петрарки о любви — это сонеты на смерть мадонны Лауры. Боккаччо с его чумой — квинтэссенция. И все они без «амора» не мыслят своей жизни, но одновременно ненавидят любовь и проклинают, описывают ее как дикого зверя, разбойника, палача. Любовь и смерть у них — не две соседние темы, а в некотором смысле одна: они буквально рассказывают нам истории о своих мертвых возлюбленных как о квинтэссенции прекрасной любви и смерти. Наш взгляд на любовь уже не таков: да, Пат Хольман умирает в финале «Трех товарищей», но нам рассказывают о ней, пока она жива. Вот эта граница мне кажется довольно важной. Это действительно особенная черта Ренессанса, утерянная с пышностью барокко, романтизмом XIX и XX веков — хотя какое-то наследие сохраняется.
"Ш": То есть изобретение amor хорошо иллюстрирует мысль о том, что гуманисты Ренессанса придумали нашу эпоху?
К.М.: Я бы сказал, что гуманисты придумали наш способ мышления. Они в значительной мере определили наш взгляд на то, как мы должны рассуждать, сомневаться, смеяться — что для средневековой культуры было куда менее важно. Не стоит забывать, что Ренессанс — это и «Похвала глупости» Эразма, и «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, и «Декамерон» Боккаччо, в котором много комического. Это сочетание сомнения, иронии и самоиронии, умение погружаться в художественный опыт — в книгу как в альтернативную реальность — ради самого этого опыта, а не ради религии. Гуманисты создают способ мышления, которым мы пользуемся до сих пор, лишь отшлифовав и дополнив его. Они формируют наше представление о достоинстве человека. А amor — одна из составляющих этого нового способа мышления.
"Ш": А почему именно этот способ мышления оказался настолько органичным нам, что он с нами уже столько веков?
Сложно сказать — потому что сложно представить себе альтернативы. Без него европейскую цивилизацию вообще невозможно вообразить. Этот способ мышления породил Реформацию, научную и промышленную революции, культуру модерна. За последние 500 лет мы видим его столкновение с другими мировыми культурами — и он оказывается результативен, эффективен, во многих отношениях побеждает.
Люди других культур, регионов и континентов начинают импортировать, в том числе, этот ренессансный amor. Японец говорит о любви словами, привитыми Данте и Петраркой, — хотя, возможно, никогда их не читал. Кореянка выходит замуж в белом платье, уходящем корнями в Возрождение. Это очевидный пример того, как ренессансное мышление оказывается заразительным.
Хотя именно «органичным» этот способ мышления я бы не назвал. Ренессанс не органичен совершенно: подбритые высокие лбы мадонн или выражение мысли в четырнадцати строках не самоочевидны для человеческой личности. Но этот подход оказался так хорош именно потому, что позволил создавать новую реальность. Боттичелли начал создавать ее на холсте, Томас Мор — в тексте, описав страну, которой никогда не существовало. В тот момент, когда они сумели принести и продать нам свое воображение, заставить нас дрожать, — мы стали теми «нами», которых знаем. Эта культура порождает наших вечных спутников: Фауст, Гамлет, Ромео и Джульетта, даже Дон Жуан — люди Ренессанса. Это образы, с которыми мы соизмеряем себя. Они не буквально реалистичны, но мы без них уже не можем существовать. Они — наши плоть и кровь.
"Ш": Ренессансное мышление стимулировало науку, но при этом научное мышление и оккультизм существовали в одних и тех же головах. Где для ренессансных философов проходила граница между наукой и алхимией — или ее не было?
К.М.: Для них этой границы не было, да и сама постановка вопроса — анахронизм: граница пройдет в головах людей, пожалуй, только к концу XVII века. Даже в голове Ньютона она не проходила уверенно, а в Ренессансе ее не было и подавно. Их вовсе не интересовала граница между мистическим и научным — зато очень интересовала граница между схоластическим и гуманистическим. Но именно отсутствие этого разграничения и позволяло им совершать важные научные прорывы. Лоренцо Валла изобретает филологию, Коперник — нашу астрономию. Хороший пример дает Джордано Бруно — одна из последних фигур Ренессанса: он ученый и маг, астролог, и в его голове нет никакого противоречия между этими занятиями. Это буквально одно и то же для него — и при этом он вносит важный вклад в мировую науку. Было бы плохо, если бы в голове Леонардо была четкая граница и он сказал себе: «Знай свое место». Тогда мы не знали бы большей части того, за что любим да Винчи. Именно этот разброс делал их универсальными мыслителями.
"Ш": А у вас самого есть что-то самое любимое в Ренессансе?
Сложный вопрос — это же очень широкая эпоха… Что выбрать? Поэзию Вийона, падение Константинополя, открытия Коперника? Очень большая интенсивность событий первого ряда. Когда ты тянешь за что-то одно – с неизбежность тянешь остальное. Как в сказке про репку. Я недавно написал книгу про историю карт таро: думал, быстро разберусь, но через полгода обнаружил, что для этого нужно знать всю историю Милана, Флоренции, Венеции, всех значимых персонажей от Филиппо Липпи до герцогов Сфорца. Так же и с любым другим уголком.
Ренессанс — это история удивительных людей, которые к тому же начинают вовлекаться в сложные связи друг с другом. Томас Мор и Эразм Роттердамский — не только близкие друзья, но и состоят в переписке с половиной Европы. Итальянские гуманисты и художники обмениваются идеями, а заказывающие им работы папы оказываются вовлечены в смежные интриги. Одни и те же женщины — жены одних, любовницы вторых, музы третьих, и сами пишут стихи. За что ни потянешь — перед тобой открывается бесконечная анфилада пространств, галерея персонажей, многолюдный портрет с тысячей лиц на заднем плане.
В этом смысле совершенно неважно, в каком порядке читать лекции на «Шатологии»: с какой стороны ни начни — неизбежно доберешься до всех нужных тем. Ренессанс — страшно переплетенный и захватывающий срез мира.
#ренесанс #Франция #интеллектуальныйотдых
